Эдуард Лимонов :: В плену у мертвецов :: Ходатайство :: Фрагмент

Прошу Уважаемый суд, чтобы при исследовании материалов Уголовного дела № 171 суд принял во внимание факты, касающиеся отношений между ФСБ и мной лично, а также ФСБ и Национал-большевистской партией.

Прошу Уважаемый суд, чтобы при исследовании материалов Уголовного дела № 171 суд принял во внимание факты, касающиеся отношений между ФСБ и мной лично, а также ФСБ и Национал-большевистской партией. Отношения существовали за много лет до возбуждения Уголовного дела № 171, это чрезвычайно важно знать. Следователи ФСБ делают вид, что ФСБ обратила на меня внимание в январе 2001 года, когда генерал-лейтенант Пронин В.В. обратился в Мособлсуд за разрешением на ОРМ по адресу: Москва, Калошин переулок, д. 6/8, кв. 66, где я проживал. Однако ФАКТЫ ТАКОВЫ:

1. В октябре 1973 года (да-да, 1973 года!) в квартиру на улице Марии Ульяновой, которую я снимал вместе с женой Еленой Щаповой (Козловой) в городе Москве, явились представители КГБ в сопровождении сотрудников милиции и увели меня. Впоследствии я был неоднократно допрошен и подвергнут давлению. Под окном моей квартиры на улице Марии Ульяновой стоял фургон, из которого мои разговоры прослушивали. (Официальный предлог для запугивания – отсутствие московской прописки, запугивали статьёй 198 тогдашнего УК.) Меня пытались заставить стать осведомителем, вызывая ежедневно на допросы на улицу Дзержинского, 2; и когда я отказался, припугнули тюрьмой: «Мы дадим Вам год, а у Вас молодая жена» – и в конце концов заставили выехать за границу по израильской визе. Впоследствии, через десять лет, в Париже, от сестры моей жены Ларисы Сергеевны Козловой (в замужестве Файяд) я узнал, что мои злоключения 1973-74 годов явились следствием закулисной борьбы внутри КГБ, что я как таковой и моя судьба были этим людям безразличны. Внутриведомственная интрига была направлена своим острием против начальника Ларисы Сергеевны Козловой (Файяд). Она была агентом советской внешней разведки в Бейруте. Пытаясь свалить начальника, его соперники в КГБ «разработали» личные и business-связи Ларисы Козловой. (Для прикрытия Козлова-Файяд держала антикварный магазин в г. Бейруте в Ливане.) КГБ добыл на неё компромат. В результате госпожа Козлова-Файяд не пострадала, вернулась в Бейрут. Начальник отдела разведки, курировавший её, однако, вынужден был уйти в отставку. Но больше всех пострадали случайные люди: я оказался вместе с Еленой Козловой за границей, хорошо отделался ещё. А некто Давид (фамилию не помню), поставлявший Козловой иконы и антиквариат для её магазина в Бейруте, получил девять лет лишения свободы.
2. 24 июня 1993 года по приглашению Комитета госбезопасности, в частности генералов Карнаухова и Иванова, я посетил оба здания на Лубянке. В том числе и кабинет председателя КГБ, где фотографами Комитета были сделаны фотоснимки меня возле бюста Дзержинского и за столом. Я также встречался с оперативниками ведомства (пришли человек 50). Встреча происходила в зале и снималась на видео. Во время встречи мы посетовали на то, что 20 лет назад не поняли друг друга. (Кто мог знать, что через восемь лет они опять меня не поймут.) Когда я выразил желание увидеть моё «дело» 1973 года, мне сказали, что «дела» уничтожают каждые 15 лет и, возможно, я проходил по чьему-то делу. То есть я получил лёгкий отказ или отговорку.

3. Наблюдение ФСБ за Национал-большевистской партией было установлено чуть ли не с первого года её возникновения. Если поднять материалы газеты «Лимонка», её подшивку, то становится ясно, что уже с 1995 и 1996 годов ФСБ в регионах активно репрессировала НБП – задерживала и допрашивала членов партии, запугивала, угрожала сообщить о партийной принадлежности и факте того, что данным человеком по этому поводу занимается ФСБ, по месту работы или учёбы. Поводом для репрессивных мер служила всякий раз всего-навсего легальная, закреплённая Конституцией (глава 2, статьи от 17 до 64 – «Права и свободы человека и гражданина») политическая деятельность национал-большевиков и лишь в редчайших случаях–административные правонарушения. Обыкновенно, когда накапливалось достаточное количество нарушений Конституции со стороны ФСБ, я, как председатель партии, обращался с письмом к Генеральному прокурору РФ или директору ФСБ с перечислением фактов нарушений Конституции и Законов, допущенных его сотрудниками. Так, 2 июня 1999 года я отправил Путину В.В., тогдашнему директору ФСБ, письмо следующего содержания: «Уважаемый господин Путин! Пример насилия НАТО над Югославией, очевидно, заразителен. Довожу до Вашего сведения, что Ваше ведомство грубо нарушает права членов Национал-большевистской партии. ФСБ развернула широкомасштабные репрессии против НБП в регионах. Совершается это путём обманов, подлогов, предложений стучать на партию и запугиванием. Несколько фактов:
– Так, в городе Вологде все члены организации НБП были допрошены сотрудниками ФСБ; руководителю организации А. Смирнову было сказано, что против него и организации возбуждено дело по статье 205 (терроризм!) на основании факта производства и распространения листовки!!! Для того, чтобы проходить по статье 205-ой, господин Директор, необходимо совершить взрывы, поджоги, вооружённые нападения, а тут листовка! К тому же Министерство юстиции (региональное управление) уже вынесло Вологодской организации НБП предупреждение по поводу этой же листовки. Т.е. ваши подчинённые лгут и запугивают.
– Многие месяцы задерживают, допрашивают, приезжают на дом сотрудники ФСБ к руководителю НБП в городе Железногорске Красноярского края Д. Куликову. Предлог – листовки, графитти в городе. В самом городе Красноярске были подвергнуты допросам, было оказано давление на членов НБП: С. Марченко, К. Гордеева и других. В городе Новосибирске сотрудник ФСБ предложил члену НБП Д. Михайлову стучать на партию. Выяснилось (так же, как и в городе Вологде), что ФСБ известны все члены Новосибирской организации поимённо!..
– В городе Астрахани все члены НБП во главе с региональным секретарём В. Нелюбовым подверглись допросам, и у них были произведены обыски. Пострадал также местный журналист, не член НБП. Причина – листовка. Авторство этой листовки астраханское отделение отрицает.
За сим за недостатком места перечисление незаконных действий вашей организации останавливаю.
Владимир Владимирович, все действия Ваших подчинённых напоминают действия идеологического отдела КГБ. Мною они квалифицируются как яркие признаки полицейского государства.
Прошу Вас, господин Директор ФСБ, приказать прекратить политический сыск и репрессии против НБП, прекратить попирать законы и Конституцию Российской Федерации.
Эдуард Лимонов»

Текст письма опубликован в № 119 газеты «Лимонка», а этот номер газеты приобщен в качестве вещественного доказательства к Уголовному делу № 171, и его можно обнаружить в томе № 4 Уголовного дела.
Очевидно, какие-то меры тогда были приняты руководством ФСБ, потому что в Вологодской, Новосибирской, Астраханской областях и Красноярском крае ФСБ прекратила репрессии и преследования наших активистов. Однако репрессии и преследования совершались в других регионах России. По газете «Лимонка» можно проследить эти репрессии. И по номерам до 119, и по номерам после.

4. В апреле 1997 года в штабе на 2-ой Фрунзенской улице у нас выступил председатель семиреченских казаков и сообщил, что в городе Кокчетаве (Казахстан) второго мая намечается проведение казачьего круга. На круге будет решено либо создать русскую автономию на территории Кокчетавской области в составе республики Казахстан, либо будет принято решение о полном отделении области от Казахстана с последующим присоединением её к России. Представитель казачества сказал, что у казаков есть реальные шансы законодательно оформить отделение от Казахстана, так как в составе «маслихата» (областного совета) Кокчетавской области из 24 его членов 22 – русские. Вполне возможно, что власть Казахстана попытается подавить казаков. Потому казаки Кокчетавской области приглашают русские патриотические организации помочь в проведении круга: прислать людей или помочь деньгами. Взяв с собой восемь человек, я отправился в конце апреля в Казахстан. Уже недалеко от Пензы, у станции Белинская, нас впервые обыскали сотрудники ФСБ. Искали только оружие, и более всех обыскивали меня и моего охранника. Через сутки в районе города Уфы обыскали ещё раз. Однако времена были другие, чем сейчас. Нас, членов патриотической организации, обыскивали поверхностно и с явным сочувствием. Хотя продолжали следить – «вести» до самой границы с Казахстаном – и сдали с рук на руки КНБ – «Казахской национальной безопасности». Ночью, при переезде границы в направлении Петропавловска, люди в кожаных куртках долго и нервно искали меня среди спящих пассажиров плацкартного вагона. Найдя, указали таким же своим коллегам, казахским лицам в кожанках, и все успокоились. В Кокчетаве нас арестовали, взяли с меня под взглядами телекамер подписку о невмешательстве во внутренние дела Казахстана. Упрямый, я остался с ребятами в Кокчетаве. Казачий круг запретили. Четвертого мая в город Кокчетав прилетел тогдашний премьер-министр Казахстана Акежан Кажегельдин (ныне крупнейший лидер оппозиции) и привёз Указ о расформировании Кокчетавской области и объединении её с другой областью Казахстана, дабы уничтожить русское казачье большинство в «маслихате». Все эти события кое-как описаны в одной из глав «Анатомии героя» и ждут своего часа, дабы быть описанными хорошо. Здесь упомяну лишь, что в Кокчетаве мы находились под домашним арестом, под усиленным наблюдением КНБ, и каждое утро начиналось с прибытия майора Карибаева, оперуполномоченного Комитета Казахской национальной безопасности по Кокчетавской области. Впоследствии мы переместились в город Алма-Ату, где нас ежедневно пасли сотрудники КНБ во главе с подполковником Бектасовым. Тогда кооперация между спецслужбами Российской Федерации и Республики Казахстан в борьбе с НБП сводилась лишь к пристальному наблюдению за нами. Через неделю мы покинули Республику Казахстан и двинулись в экзотическое путешествие через страшный Узбекистан в Таджикистан, в расположение российской 201-й дивизии, его я тоже в общих чертах описал в книге «Анатомия героя». Вернулись мы тогда в Москву в начале июня 1997 года. 14 июня наше помещение взорвали, вероятнее всего, спецслужбы Казахстана.
Какие основания были у ФСБ для подозрения нас в перевозке оружия, что послужило причиной обыска у станции Белинской – вблизи Пензы и второго обыска – вблизи Уфы? Возможно, сам факт, что отряд НБП отправлялся на помощь казакам, где ожидалась акция отделения? Казахские власти восприняли казачий круг серьёзно. Все железнодорожные подъезды к Кокчетаву, аэропорт и шоссейные дороги контролировались. Когда мы сошли с поезда на ж/д вокзале Кокчетава, там находилась на перроне, может быть, рота милиционеров. Вероятнее всего, о нашей поездке предупредил ФСБ Сергей Свойкин. Этот человек лет 35, якобы казак и якобы вожак какой-то так и не реализовавшейся московской казачьей организации, появился у нас в штабе за несколько месяцев до поездки в город Кокчетав. Он знал, что НБП отправляется в Казахстан, и умолял взять его людей с собой. Позднее, в октябре 1999 года, Свойкин дал интервью газете «Новая Сибирь», где раскрыл планы готовившегося якобы в городе Усть-Каменогорске «восстания» Казимирчука (Пугачёва). В результате ФСБ передала информацию КНБ, и Казимирчук и его товарищи были арестованы в ноябре 1999 года. Но об этом дальше. (Безусловно, мы ездили в город Кокчетав, чтобы поддержать казаков с мирными целями. Привезти им поддержку с матери Родины.)

5. Арестовавшего меня (он был вместе с другими офицерами ФСБ) 7 апреля 2001 года на Алтае капитана Кондратьева Дмитрия я лично знаю с 14 июня 1997 года и несколько лет имел с ним те или иные профессионально-деловые отношения. 14 июня 1997 года было взорвано помещение редакции газеты «Лимонка» по адресу: 2-я Фрунзенская улица, д. 7, помещ. 4; и Кондратьев беседовал со мною по поводу взрыва. Вместе с ним приходил ещё один офицер. Впоследствии мы встречались много раз.
Это капитан Кондратьев по просьбе генерала Зотова – начальника Управления по борьбе с терроризмом и политическим экстремизмом одноимённого департамента ФСБ – устроил мне встречу с генералом, состоявшуюся 29 января 1999 года. Встреча произошла в кабинете Зотова на Лубянке, вход с торца здания, с Фуркасова переулка. При встрече присутствовал капитан Кондратьев. (Поясню, что на протяжении нескольких лет капитан Кондратьев появлялся не раз по телефону, так как мы просили проверить один из следов, ведущих, как мы думали, к раскрытию преступления против нас – взрыва 14 июня 1997 года.) Во время встречи генерал Зотов обильно цитировал газету «Лимонка», бегая к своему рабочему столу, интересовался, готовим ли мы совместное выступление с шахтёрами. (В 4-м томе У/д № 171 на листах 189 и 190 распечатка подслушки, осуществлённой ФСБ 28 января 2001 года, подтверждает мою встречу с Зотовым: я говорю о ней с В. Падериным, руководителем Архангельского областного отделения НБП. Помимо этого, после встречи с генералом я написал о встрече в «Лимонке».) Было ясно, что ФСБ активно следит за содержанием газеты. Я сообщил тогда Зотову, что газета «Лимонка» не является органом партии, что мы намеренно сделали её культурно-развлекатльной и предостерёг его от отождествления газеты и партии. Ещё я сообщил ему, что 18 декабря 1998 года Министерство юстиции РФ отказало НБП в регистрации в качестве общероссийской политической партии, что этот отказ – крупнейшая стратегическая ошибка власти. «Повлияйте на министра Крашенникова, товарищ генерал, — попросил я, – пусть Министерство изменит своё решение». Власть лишила нас возможности легальной политической деятельности и тем самым толкает партию к радикальным мерам политического существования. По этому же поводу в декабре 1998 года я посылал письмо министру Крашенинникову, где объяснил, что не смогу удержать партию от всё большей радикализации. Что может прийти новый лидер, и что партия, отбросив меня, может обратиться к более радикальным методам борьбы, вплоть до терроризма. «Я не министр юстиции», — отвечал Зотов. «Но передайте эти мои соображения наверх», — попросил я. Мы договорились время от времени обмениваться мнениями.
Уже на следующий день события радикализировались сами. Проникнув на съезд партии «Демократический выбор России» в киноконцертном комплексе «Измайлово», 13 членов НБП вскочили во время речи Егора Гайдара и стали скандировать: «Сталин! Берия! Гулаг!» Между ними и участниками съезда завязалась потасовка. Большинство российских СМИ дали информацию об этом событии. Национал-большевиками во время этой акции руководил А.Б. Акопян (ныне – свидетель обвинения по Уголовному делу № 171). Человек крайне тщеславный и самовлюблённый, увидев себя по нескольким каналам телевидения, Акопян был очень доволен, впал в эйфорию. «Вот она, настоящая слава!» — ликовал он, по свидетельству очевидцев, национал-большевиков (сцена происходила в штабе). Впрочем, впоследствии он внезапно помрачнел и исчез куда-то из Москвы на год. Возможно, уже тогда ФСБ склонила его к сотрудничеству и провакаторной деятельности.
Капитан Кондратьев позвонил мне. Он сказал, что в ФСБ недовольны. «Вы обманули генерала! Вы знали, что готовиться акция!» Я отвечал, что не знал об акции, в конце концов это была рядовая акция партии, лишь хорошо замеченная СМИ. Что ничего противозаконного члены партии не совершили. Я добавил, что я лидер патриотической политической организации, и если на основании встречи со мной генерал Зотов решил, что я стану советоваться с ним, что делать НБП, или что партия вообще станет ничего не делать, то генерал ошибся.
6. 20 февраля 1999 года около 14 часов неизвестные подбросили на лестницу, ведущую в помещение 4 дома 7 по 2-й Фрунзенской улице картонный ящик с бутылками (разной ёмкости, очевидно, наспех собирали), содержащими горючую смесь «Коктейль Молотова». Наши дежурные, находящиеся в помещении, догадались тотчас отнести ящик в 107-е отделение милиции, благо оно находилось в том же доме № 7, над нами. Через двадцать минут в помещение наше ворвались вооружённые люди, якобы сотрудники МУРа. Якобы в МУР по «02» поступило сообщение, что в помещении увидели вооружённых людей. Обыск (крайне поверхностный) не обнаружил чего-либо запрещённого законом. Раздосадованные «муровцы» вызвали пожарного, и он, по их приказу, опечатал помещение, ссылаясь на некие нарушения правил безопасности, которые всегда в запасе у пожарных. Провокация не удалась. Хотя организаторы провокации хорошо подготовились, вызвали на место ожидавшегося преступления основные СМИ: несколько телеканалов, агентства и даже передачу «Дежурная часть». Подъехав в штаб, я имел возможность дать интервью средствам массовой информации, стоя рядом с дверью, ведущей в помещение 4 дома 7 по 2-й Фрунзенской улице. Я высказал мнение, что налёт на наше помещение «заказал» Никита Михалков, а осуществили его или ФСБ, или люди Степашина. И назвал фамилию Кондратьва. Я сказал, что накануне, 19 февраля, у меня здесь в кабинете побывал капитан ФСБ Д. Кондратьев. (Михалков здесь при том, что около 12 часов этого же дня 20 февраля члены НБП разбросали на презентации фильма Михалкова для журналистов в гостинице «Рэдисон-Славянская» листовки под названием «Друг палача!», в которых изобличалось участие Михалкова в перевыборах в президенты Нурсултана Назарбаева – русофоба и гонителя русских в Казахстане.) В свою очередь поинтересовался у СМИ, кто их вызвал сюда. «Правоохранительные органы», — ответили мне журналисты.
Через пару дней мне позвонил взбешённый Кондратьев. «Я прочитал в газете «Сегодня», что Вы обвиняете ФСБ в устройстве провокации у Вас в штабе. Вы называете мою фамилию! Да я мог Вас посадить, когда у Вас был взрыв в 1997 году, но я этого не сделал! ФСБ Вам ящик с бутылками не подкладывала. Мы тут не при чём». Кондратьев настаивал на встрече. Мы встретились недалеко от входа в Фуркасов переулок со стороны улицы Дзержинского и провели разговор на улице, расхаживая. «Раньше у нас были для встреч конспиративные квартиры, – пожаловался он, а теперь вот приходится на улице». «Как же это Вы могли меня посадить за то, что редакцию моей газеты взорвали?» – поинтересовался я. Он не захотел объяснить, как можно посадить потерпевшего. – «Мог, но не посадил». Он уже поостыл и уверял, что за провокацией с «Коктейлями Молотова» (бутылок 15 было, все заткнуты матерчатыми пробками) стоит не ФСБ, а кто-то другой. Я поверил ему, мы подумали, что это друг Михалкова – г-н Степашин и написали об этом в «Лимонке».
Через два года, в ночь с 8 на 9 апреля 2001 года, подполковник ФСБ Михаил Кузнецов вёз меня из Горно-Алтайска в г. Барнаул на «Волге» в наручниках, арестованного. Кузнецов сидел на переднем сидении рядом с шофёром, капитан Кондратьев слева от меня, справа – офицер ФСБ из Управления по Алтайскому краю.
– Я давно, Эдуард Вениаминович, за Вашей жизнью наблюдаю, — сказал Кузнецов. – Я присутствовал у Вас в помещении на 2-й Фрунзенской, д. 7, ещё 20 февраля 1999 года, помните, когда Вам ящик с бутылками подкинули?
– А капитан Кондратьев уверял меня тогда, что ФСБ здесь не при чём, – сказал я.
– Михаил Александрович просто присутствовал, – вмешался Кондратьев, и они оставили тему.
После февраля 1999 года капитан Кондратьев исчез, и я было решил, что ФСБ оставила Московское отделение партии в покое.
Теперь-то я знаю, что просто убрали «засвеченного» Кондратьева и поставили на его место незасвеченного Уварова Э.В. Но этот уже со мной не знакомился, хотя я вспомнил его лицо, когда он арестовывал меня вместе с Кондратьевым и Кузнецовым на Алтае. Под видом сочувствующего он приходил на наши собрания.

7. Вечером 29 января 2000 года (совпадение даты с 29 января 1999 г. – встреча с Зотовым) около 19.30 моя подруга Анастасия Лысогор, возвращаясь домой в неурочное время из института, обнаружила, что в окнах моей (нашей) квартиры 66 в доме 6/8 по Калошину переулку горит свет. Внезапно свет потух. В одной комнате, затем в другой (окна квартиры видны издалека, спутать их невозможно, поскольку квартира помещается на последнем, девятом этаже, и она угловая). У подъезда стояла группа необычных для нашего дома мужчин. Поднявшись на лифте, Лысогор заметила двух мужчин с рюкзаками и сумками этажом ниже нашего (лифт останавливается между этажами – восьмым и девятым). Я вернулся домой через полчаса или чуть более того, и мы, проанализировав детали, пришли к выводу, что у нас в квартире побывали неизвестные. (Опять-таки в материалах Уголовного дела № 171 имеется в 4-ом томе распечатка прослушки на листе 207-ом, где оперуполномоченный Волков комментирует запись от 26 января так: «Далее Э.В. говорит, что год назад к нему в квартиру был заход, предполагает, что ему были поставлены «жучки». О факте захода он сообщил в Генпрокуратуру»). К тому же накануне на чердаке допоздна трудились некие люди, отрекомендовавшиеся соседям как установщики кабельной антенны (в доме уже существовала одна, я был к ней подключен). Я разумно заключил, что целью всех этих групп работников является моя квартира. Я обратился к адвокату Сергею Беляку: «Что делать?» – и высказал предположение, что на мой телефон установили подслушивающее устройство и, возможно, установили «жучки» – микрофоны в квартире. Адвокат сказал, что «жучки» это ещё не большая беда. «У тебя могли оставить в квартире патроны или наркотики, чтобы при необходимости можно было сделать обыск и «найти» их, если ты станешь очень уж досаждать властям». И Беляк посоветовал обезопасить себя – написать письмо Патрушеву, Рушайло и Устинову. Так я и решил поступить. Однако помимо этого, не советуясь с адвокатом, я решил позвонить старому знакомому генералу Зотову, так как был уверен, что это его люди побывали в моём жилище. Только ФСБ может так профессионально наладить слежку за мной, что магнитный билет метро показал мне в тот вечер, что я вошёл в метро на станции Фрунзенская в 19.31, а Лысогор сообщила мне, что свет в окне моей квартиры потух в 19.34.
Хочу добавить (позднее я ещё буду говорить об этом), что в Уголовном деле № 171 в 4-ом томе на листе 124 представлена ксерокопия постановления судьи Московского городского суда Куличковой И.В. за № ОРМ-14 от 4 января 2001 года, где, в частности, сказано, что в Московский городской суд обратился с просьбой о проведении оперативно-розыскных мероприятий начальник Управления по борьбе с терроризмом и политическим экстремизмом ФСБ РФ Пронин В.В. и что, выслушав объяснения Волкова А.Г. (фамилия этого оперуполномоченного стоит под всеми распечатками прослушек моей квартиры), судья Куличкова И.В. разрешила проведение ОРМ в отношении неустановленных лиц по адресу: г. Москва, Калошин пер., д. 6/8, кв. 66. Проблема, однако, в том, что печатный текст постановления два раза несёт на себе 2000 год, но поверх последнего нуля начертана единица. Подделка даты?
Но вернусь к генералу Зотову. Позвонив ему в первые дни февраля 2000 года, я узнал от секретарши, что Зотов уже не работает, не он теперь начальник Управления по борьбе с терроризмом и политическим экстремизмом. Я отрекомендовался председателем Национал-большевистской партии и пожелал переговорить с его преемником. Преемником оказался генерал Пронин Владимир Васильевич (полный тёзка генерала из МВД). Пронин взял трубку. «Я встречался с Вашим предшественником и хотел бы встретиться с Вами», – сказал я. Через несколько дней мы встретились у Музея Маяковского на Лубянке. Место предложил я. Это произошло 7 февраля 2000 года. Среди прочего я рассказал генералу (мы стояли у заднего входа в Музей, присутствовал член НБП Николай Гаврилов – мой охранник) о проникновении неизвестных лиц в мою квартиру, сообщил, что подозреваю его ведомство. Сказал, что легче спросить меня о моих намерениях прямо, все наши действия законны. «Прошу впоследствии оградить меня от подобных акций, товарищ генерал», – сказал я. Ещё я сообщил Пронину, что мы, как патриотическая политическая организация, готовы работать вместе с ними, с ФСБ, в странах СНГ за права русских. То, что нельзя сделать государственным структурам, готовы сделать мы, например, организовать демонстрации протеста против судов над красными партизанами и чекистами в Латвии. Поэтому обращайтесь к нам, товарищ генерал. Вероятнее всего, Пронин посчитал меня наивным и нахальным. Его психология кадрового кагэбэшника и моя, свободного художника, прожившего двадцать лет за границей, разнились, как заряды отрицательный и положительный. На сегодня у меня сложилось впечатление, что решение по поводу финальной «разработки» НБП было принято в конце 1999 года и подтверждено после личной встречи со мной самим Прониным, именно тогда. И вся машина ФСБ, её движение, было инициировано оперативными данными, поставленными руководству ФСБ именно генерал-лейтенантом Прониным В.В. и возглавляемым им Управлением по борьбе с терроризмом и политическим экстремизмом. Правда, генерал и его ведомство допустили тенденциозное освещение действий НБП, потому что наша партия не имела на своём счету противозаконных действий. Наши методы к 29 января и 7 февраля 2000 года и много позднее (и всегда) вполне укладывались в рамки ненасильственных акций из ряда тех, что устраивают международные организации «Грин Пис» и «Эмнести Интернейшн». Нами вообще не должна была заниматься ФСБ. Это знал я, сложившийся как гражданин на Западе, и не знал этого Пронин В.В., сложившийся как гражданин в недрах КГБ. А 29 января 2000 года, к тому же дата знаменательная, вышли из ворот 3-й пересыльной тюрьмы 15 «севастопольских» узников: национал-большевики, участвовавшие в акции мирной оккупации Матросского клуба в Севастополе 24 августа 1999 года. Этой акцией Национал-большевистская партия показала, что может организовывать сложные операции. По мнению ФСБ, такое умение организации мирных акций должно быть наказуемо. Хочу добавить, что и о встрече с Зотовым, и о встрече с Прониным, и об эпизоде 29 января 2000 года, когда чужие побывали в моей квартире, я писал в газете «Лимонка», в своей рубрике на 1-ой полосе. Достаточно взять в руки подшивку газеты.

8. ФСБ не должна была нами заниматься, но занималась. Утром 22 февраля мы обнаружили в актовом зале пансионата «Зорька», где должен был пройти III съезд НБП, подслушивающее устройство. Массивное, в виде металлической груши, оно было прикреплено к стене и закрыто экраном. Член партии майор запаса Александр Бурыгин дезактивировал его, и мы начали съезд. Через пару часов в зал ввалился странный отряд якобы милиционеров, одетых в разную форму, и сообщил, что в зале заложена бомба. Нам предложили очистить помещение. Однако через пару часов или менее того нас пригласили продолжить заседание. Именно пригласили. Сейчас следствие утверждает, что будто бы на съезде оглашались какие-то проекты, в частности и проект «Вторая Россия». Но представить связные доказательства оно не может. На самом деле целью съезда было принятие новой программы партии, соответствующей требованиям Министерства юстиции, и утверждение её. С тем чтобы эту новую программу и новый Устав вынести на рассмотрение Министерства юстиции для регистрации партии как общероссийской политической организации. Что мы и сделали в начале марта 2000 года. Программа существует, как и решение съезда о её принятии, и может быть представлена в суд.
9. Подполковник Кузнецов в ночь с восьмого на девятое апреля 2001 года хотел выговориться. Он был умеренно пьян в ту ночь, когда вёз меня (и Аксёнова в другой машине) из Горно-Алтайска в Барнаул. Он сообщил мне, среди прочего, что полгода не был дома, сопровождая меня по всему Союзу («Союзу», – сказал он, оговорившись), а до этого он же занимался предотвращением попыток проникновения национал-большевиков в Латвию. Что вот сейчас он сдаст меня в Москве в Лефортово и отдохнёт. Что он знает обо мне всё, чего я даже сам не знаю. Знает, с кем я сплю и что я говорю в постели. Что это он, Кузнецов, не позволил национал-большевикам сесть на поезд в Санкт-Петербурге, отправляющийся в г. Калининград, так как знал, что они выскочат на территории Латвии. «Так это Вы подбросили одному из моих ребят «чек» и на этом основании сняли всех с поезда?» – сказал я. Кузнецов односложно отрицал наркотики. Между тем петербургских национал-большевиков в начале октября сняли с поезда, именно подбросив одному из них наркотики. Характерно, что уголовное дело возбуждать не стали, удовлетворившись, по-видимому, тем, что предотвратили поездку. Следующую группу национал-большевиков, четверых, уже просто сдали латвийским спецслужбам. Илья Шамазов и трое других ребят отсидели за незаконный выход (они спрыгнули на ходу) из поезда на территории Латвии по семь месяцев каждый в латвийской тюрьме. Шамазов при падении сломал ногу.
Подполковник Кузнецов фамильярно называл в ту ночь фамилии национал-большевиков, хвастался своей осведомлённостью. Упомянул тогда подполковник и о наличии агента ФСБ в руководстве партии. «Один из Ваших руководителей давно работает на нас, Эдуард, никогда не догадаетесь, кто», – злорадствовал Кузнецов. «Контрразведка у Вас никакая. Разведка у Вас поставлена неплохо, а Вот контрразведка – говно». (Я уже тогда понял, что Акопян работает на ФСБ, но об этом далее.) Кузнецов лишь увлёкся: он забыл о цели, с которой национал-большевики прорывались в Латвию – совершить мирную акцию протеста против судов над красными партизанами и стариками-чекистами, томящимися в латвийских тюрьмах, против дискриминации русского населения, не имеющего гражданских прав. ФСБ, отлавливающая национал-большевиков и сдающая их латвийским спецслужбам, в этой ситуации выглядела морально грязной антирусской организацией.
Замечание же Кузнецова о том, что он шесть месяцев колесит за мной по стране, можно расценить однозначно: что он поехал вслед за мной в Красноярск, 28 октября, пребывал со мною там; затем поехал в конце ноября за мной в город Барнаул, по его приказу меня обыскивали и вели; следуя мне, он вернулся в Красноярск 4 декабря и уехал в январе 2001 года за мной в Москву. Затем посещал со мной города Брянск, Нижний Новгород, Ростов-на-Дону и уехал в Новосибирск 28 марта, затем, после обыска, в Барнаул и появился передо мной во главе двух взводов вооружённых людей 7 апреля на пасеке Пирогова.

10. Во второй половине апреля 2000 года, находясь в городе Барнауле с целью инспекции региональной организации НБП (до этого я побывал в Красноярске и Новосибирске с той же целью, собирался в Иркутск, но не доехал), я выехал в Горный Алтай. Причины для этого были сугубо личные. И увлечение Рерихом, и легенда о Беловодье, и разочарование в Москве, и увлечение евразийством, и желание посетить сердце Азии. У меня с собой было несколько адресов и телефонов. В первую очередь, телефон Главы администрации Усть-Коксинского района Республики Алтай Гречушникова Сергея Николаевича. Его мне дал Михаил Иванович Лапшин, тогда депутат Государственной думы от Республики Алтай, а ныне Президент Республики Алтай. Я зашёл к нему в кабинет в Госдуме, сообщил, что буду в Барнауле и хотел бы заехать на сказочный Алтай. Я пробыл тогда на Алтае вместе с моими спутниками всего несколько недель: 16 апреля выехал из Барнаула, 3 мая уже был опять в Барнауле. Меня сопровождали Николай Гаврилов, Егор Горшков и Александр Бурыгин. Нам стало известно об интересе к нашей поездке со стороны ФСБ из трёх источников: от служащего АЗС в селе Усть-Кокса Андрея, от хозяина турбазы, на которой мы останавливались в с. Усть-Кокса Овсиенко Владимира Андреевича и от жительницы села Амур, Беликовой Галины Ивановны, бывшей учительницы. А Беликова в свою очередь услышала информацию от главы администрации совхоза села Амур (фамилии не помню, алтаец). Глава администрации предостерегал Беликову от общения с нами, ссылаясь на ФСБ, которая нами интересовалась.
В обратный путь я пустился уже в первые дни мая. Выяснилось, что без автомашины на Алтае делать нечего. Уже второго мая я выехал вместе с охранником Николаем Гавриловым из села Усть-Коксы в город Горно-Алтайск на попутной машине, затем в Барнаул, откуда в Новосибирск и в Москву. Александр Бурыгин и Егор Горшков остались, чтобы выехать, как только представится возможность. Дело в том, что по причине майских праздников из горного села Усть-Кокса оказалось очень трудно уехать. Места в машине нашлось только для двоих. Я оставил Бурыгину и Горшкову значительную сумму в долларах на всякий пожарный случай. Всё же они оставались в пяти тысячах километров от Москвы. В Москву они приехали только к середине мая, а деньги растратили все. Это было предметом моего охлаждения к ним. Важны были не столько сами деньги, сколько факт вопиющей недисциплинированности. Именно поэтому я не взял их во вторую поездку на Алтай. Алтаем я остался очарован. В Москве на общем собрании я рассказал ребятам о своей поездке на Алтай. В газете «Лимонка» я также упомянул об этом.

11. Тут следует остановиться, чтобы сделать некоторые пояснения по поводу города Новосибирска, газеты «Новая Сибирь» и провокатора Сергея Свойкина. Новосибирск стоит на Транссибе, Барнаул же находится на 250 километров южнее, на перпендикулярном отростке ветки, ведущей на юг, это уже начало Туркестано-Сибирской дороги – Турксиба. В Москву удобнее выезжать из Новосибирска: количество поездов, идущих на Запад из Новосибирска, очень велико, в то время как из Барнаула в Москву идут только два поезда в неделю. Потому удобнее передвигаться из Барнаула в Новосибирск (равно как и в обратном направлении) маршрутным автобусом. Я запамятовал дату, но не то в середине апреля, не то на обратном пути, уже из Горного Алтая, я дал в Новосибирске пресс-конференцию местным газетам. Среди прочих присутствовали и представители газеты «Новая Сибирь» – развязной молодой газеты, издающейся тиражом всего в три тысячи экземпляров. «Новая Сибирь» напоминает «Московский Комсомолец» в его лучшие времена и успела к тому времени (апрель-май 2000 года) прогреметь на всю Россию (и Казахстан). Именно «Новая Сибирь» опубликовала в октябре 1999 года интервью с неким «казаком Сергеем», который поведал (как сейчас Акопян А.Б. в газете «Стрингер») о готовящемся в г. Усть-Каменогорске восстании казаков во главе с г-ном Казимирчуком (кличка «Пугачёв»). В ноябре того же года в Усть-Каменогорске (Казахстан) были арестованы около 20 человек, предполагаемые участники восстания во главе с Казимирчуком. Как тогда же пресс-служба ФСБ поделилась со СМИ информацией, основанной на публикации в газете «Новая Сибирь», со своими казахскими коллегами из Казахстанской национальной безопасности. Газету использовали в качестве предателя-стукача и провокатора или газета лишь выступила в роли нормального, прожорливого и бесчеловечного охотника за сенсационными событиями? Это вопрос. Но вот что интересно. Человек, дававший интервью газете «Новая Сибирь», мне известен лично, известен он и партии. (В газете имелась его фотография.) Чуть ранее я его уже упоминал в связи с поездкой в город Кокчетав в 1997 году. Это некто Сергей Свойкин, фамилия его всплывала впоследствии не раз в связи с процессом Казимирчука. Участники «восстания» были приговорены к тяжким срокам тюремного заключения – от 4 до 18 лет. Сергей Свойкин, молодой «казак» лет 35, но уже лысый, появился в штабе НБП или в конце 1996, или в самом начале 1997 года. Он поведал о себе, что представляет и возглавляет целое казачье отделение. От него всякий раз крепко пахло водкой, поэтому я ему не очень-то доверял с самого начала. В апреле 1997 года, узнав, что делегация НБП из девяти человек во главе со мной едет в Казахстан, он явился ко мне и стал буквально умолять взять его и его товарищей с собой. Я сказал, что не могу его взять, и если ему так хочется, пускай он едет сам. После этого эпизода Свойкин исчез и появился вновь вначале среди национал-большевиков города Санкт-Петербурга, где жил у руководителя А. Гребнева, выдавая себя за мою правую руку и моего посланца. Узнав об этом, я распорядился его изгнать как самозванца. Впоследствии он жил в Нижнем Новгороде, где также выдавал себя за моего представителя, а потом в Уфе, у Андрея Степанова (проходящего сейчас свидетелем обвинения по У/д № 171). Он якобы взялся даже помочь Степанову зарегистрировать отделение партии в городе Уфе. (Узнать координаты наших представителей в регионах несложно, достаточно поглядеть на 4-ю полосу газеты «Лимонка».) Я дал знать нашим национал-большевикам, и Свойкина вроде бы изгнали. В ту пору мы просто посчитали Свойкина мошенником, который использовал партию для того, чтобы безбедно паразитировать в Питере, Нижнем (там он остался должен две тысячи рублей, а в Питере он жил, ел и пил бесплатно). Однако когда по его интервью – фактически доносу – были арестованы люди в Казахстане – двадцать человек, я понял, что он – провокатор спецслужб. Я понял, что его подлинное отчаяние по поводу того, что я отказываюсь брать его с собой в Кокчетав тогда в 1997 году в апреле, было отчаянием служебным: дело сорвалось, и начальство оторвёт голову.
В апреле-мае 2000 года (легко уточнить дату) газета «Новая Сибирь» опубликовала статью, основанную на моей пресс-конференции в городе Новосибирске. А рядом была помещена статья, основанная на бюллетене «НБП-ИНФО» № 3 о «Второй России». Случилось это, я уже говорил, либо в апреле, либо в начале мая. Во всяком случае я эту статью лично видел, проезжая через Новосибирск в Москву, мне её показывал наш руководитель отделения партии в городе Новосибирске Дмитрий Казначеев. Как попал бюллетень «НБП-ИНФО» в «Новую Сибирь»? Ответ можно дать безошибочно. Только что изгнанный тогда с поста руководителя НБП в г. Новосибирске Дмитрий Виноградов либо сам написал этот материал об НБП и теории «Вторая Россия» в «Новой Сибири», либо дал в газету бюллетень. В том же номере газеты «Новая Сибирь» была опубликована и информационная статья Виноградова на другую тему. Кстати, Д. Виноградов был изгнан из руководителей в результате своей сепаратистской деятельности; когда выяснилось, что он хотел увести из НБП сибирские организации, я лично приказал отстранить его от руководства, поддержав просьбу об этом новосибирских национал-большевиков. Так что этой публикацией Виноградов мстил лично мне и партии. Но вот что думала о том, что делает, сама газета «Новая Сибирь»? Лишь полгода назад в результате подобной публикации двадцать человек были осуждены и находятся в страшных казахских лагерях якобы за попытку создать в городе Усть-Каменогорске Русскую республику.
Занимательно также, что после этой публикации об НБП (или летом, или позже) во время встречи Президента Путина с тридцатью главными редакторами газет и руководителями телеканалов в Кремле я с удивлением обнаружил рядом с руководителями ОРТ, РТР, агентства «Интерфакс», «Коммерсант», «НГ» … главного редактора газеты «Новая Сибирь»! С каких это пор и за какие услуги провинциальная газета с крошечным тиражом в три тысячи экземпляров (для сравнения: тираж «Лимонки» – 10 тысяч) вхожа в Кремль, к Президенту? Разве что за заслуги перед Отечеством, выразившиеся в том, что двадцать русских патриотов были арестованы и отбывают огромные сроки в Казахстане? Как газета спецслужб? Вряд ли «Новую Сибирь» приглашал Президент. Но пресс-служба ФСБ пригласила.
Достоин также интереса и маршрут провокатора Сергея Свойкина по отделениям НБП. Он долго проживал в Нижнем Новгороде у тогдашнего руководителя нижегородской организации добродушного филолога Владислава Аксёнова, тогда уже в организации назревал бунт против В. Аксёнова, и бунт возглавлял не кто иной, как Лалетин Олег, первым арестованный за покупку оружия по делу № 171. А затем Свойкин из Нижнего Новгорода перебрался в Уфу, где жил у Степанова и Кузлева.
Кузлев вскоре погиб – был убит в непонятной ссоре в 2000 году, при которой присутствовал Степанов. Теперь Степанов является свидетелем обвинения; он якобы отбирал по приказу руководителей НБП добровольцев для участия в Национал-большевистской армии.
И ещё деталь. В одном из номеров «НБП-ИНФО» (я не помню только, в каком из трёх номеров) была помещена информация о Сергее Свойкине и Дмитрии Виноградове.

12. В Москве я предложил идею книги воспоминаний издательству «Лимбус-Пресс» и, заключив с ними договор, уселся за работу. У меня появилась идея купить себе кусок земли и дом на Алтае и жить в основном там, лишь наведываясь в Москву. Весь июнь я писал книгу. Именно тогда произошёл эпизод, который я вспомнил лишь недавно в связи с тем, что Акопян А.Б. выступил в роли свидетеля обвинения по У/д № 171. В то время Акопян ещё был членом Исполкома, до этого он был звеньевым. Сообразительный, практичный, он выделялся, хотя я лично его не жаловал. Свои обязанности он исполнял плохо, был высокомерен, тщеславен, хвастлив. Неприятно презирал своих товарищей по партии, а предо мною заискивал. По воскресеньям всякий раз в 17 часов в моей квартире (для моего удобства) собирался Исполком. Помню, что однажды Акопян явился поздно, все присутствовавшие уже расходились с Исполкома. Был он необычайно раздосадованный. «Что-нибудь случилось?» – спросил я его после того, как изругал его за опоздание и сказал, что он мог бы и вовсе не приходить. «Я не виноват, Эдуард Вениаминович, – взмолился он. – Меня задержали менты, документы проверяли, зачем-то заставили пройти в отделение с ними, хотя прописка у меня в порядке, обыскали, изъяли мои бумаги, у меня с собой были записи». «Что-нибудь важное?» – осведомился я. «Да ерунда, мои записи», – ответил он. Однако его внешний вид как раз говорил об обратном. Обыкновенно нервно весёлый (он известный кривляка и юродивый в партии), он явно был подавлен. Я очень запомнил ещё тогда эту сцену. Теперь же она предстаёт в другом свете. Именно после этого он стал усиленно просить меня взять его с собой на Алтай. Рекламируя себя как отличного ходока по горам, дескать, он научился ходить в Крыму, что он почти альпинист. Он даже использовал для этого свою в некотором роде дружбу с Аксёновым – у обоих, если не ошибаюсь, матери армянки. Чуть раньше, 15 мая 2000 года, в Волгограде ОМОН арестовал Максима Анохина.

13. В июне месяце я направил хозяину турбазы Овсиенко В.А. письмо с просьбой подыскать мне возможное место жительства. (Когда я, уже арестованный, попросил следователя Шишкина О.А. изъять это письмо и приобщить его к материалам дела № 171 так же, как и моё письмо к охотоведу Чайке Александру Николаевичу с просьбой о том, чтобы он назначил мне возможную цену за его пасеку, расположенную в пункте, называемом Меновная, как доказательство моих намерений купить дом, поселиться на Алтае, мне было в этом отказано. На том основании, что я хотел купить себе дом для конспирации! Может быть, я и всю свою жизнь прожил, стал писателем, написал 33 книги исключительно в целях конспирации?) Получалось так, что я вынужденно задерживался в Москве дольше из-за того, что должен был дописать «Книгу мёртвых» и сдать её издательству «Лимбус-Пресс». Поэтому я решил ускорить процесс, я решил послать вперёд человека, которому я доверял деньги партии с 1999 года, – Сергея Аксёнова. С целью изыскания и покупки автомобиля «УАЗ», так как я уже понял, что без автомобиля на Алтае делать нечего. С Аксёновым и увязался Артём Акопян. Подумав и взвесив все за и против, я решил, что тип проходимистый и нахальный – Акопян – может пригодиться деловому, но скромному Сергею Аксёнову. Я направил Сергея в Барнаул, снабдив адресом и телефоном руководителя нашей организации Евгения Берсенёва, а также ещё нескольких партийцев. Они отбыли, кажется, в середине июля. Я дал Сергею с собой денег. Однако я задержался ещё дольше, чем думал, из-за корректуры напечатанного текста, по вине «Лимбус-Пресс», и в результате доехал до Барнаула с опозданием, только 15 августа. 16 августа мы оформили сделку на уже найденную Аксёновым и Акопяном автомашину. Накануне, 15 августа, мне удалось уговорить поехать с нами Виктора Золотарёва, инструктора по туризму: в то время он нигде не работал. С Виктором я коротко познакомился ещё в апреле 2000 года через Берсенёва. 17 августа утром мы выехали в составе: я, Виктор Золоторёв, Михаил Шилин – мой охранник, Олег Шаргунов – водитель, Артём Акопян и Сергей Аксёнов, всего шестеро. Ещё при выезде из Барнаула Михаил Шилин заметил, что за нами следует автомобиль слежения. Остановившись в деревне Сростки, на родине Шукшина, пообедать на холме, на свежем воздухе, мы обнаружили, что нас «потеряли» два автомобиля слежения. Эти же автомобили были нами замечены в населённом пункте Монжерок, на перевале Семинский, где у нас заглох мотор, и у селения Боочи, куда мы заехали с целью проведать находившихся там на каникулах знакомых Золотарёва – жительниц Барнаула, двух женщин с детьми. Представить, что за нами может следить кто-либо, кроме ФСБ, после вышеперечисленных случаев установки подслушивающих устройств в моей квартире и на III съезде НБП, мы не могли. Однако мы не испугались слежения, поскольку у нас не было ничего инкриминирующего, даже ножей, и планы у нас были самые что ни на есть мирные. В каждом автомобиле слежения сидело по трое мужчин. Обычно один автомобиль следовал впереди нас, другой – сзади. Если нам случалось затормозить, нас ждали спереди. Если мы проезжали мимо, оперативники отворачивались.

14. В селении Усть-Кокса мы переночевали на турбазе у Овсиенко. По моей просьбе он поговорил с несколькими местными «баронами» – руководителями хозяйств: с охотоведом Чайкой А.Н., с бригадиром мараловодов в селении Соузар, дабы найти нам временное пристанище. На следующий же день мы уже были у одного из «баронов» – у Кетрарь Дмитрия Алексеевича в селе Банное. Он отвёз немедленно в место, называемое Сухой Лог, рядом с маральником, где мы стали жить в недостроенной избе для пастухов. Кетрарь обещал, что на следующий же день пришлёт человека, который поставит в избу окна и дверь (окна в недостроенной избе были затянуты пластиком, а дверь в дом отсутствовала, когда мы вселились). Но никто в назначенный день не появился. Когда мы, выждав несколько дней, приехали к дому Кетраря в село Банное, нам сказали, что он уехал в Барнаул. (Впоследствии мы так ни разу и не смогли его застать.) Буквально через несколько дней от местных я узнал, что нами интересуются приезжие люди из ФСБ. То есть поведение Кетраря объяснилось: он боялся с нами общаться. При этом в селе Банном нет даже милиционера – участковый живёт в 50-ти километрах, в селе Карагай. Становилось всё холоднее. Надо было покупать дом или уезжать до следующей весны. В первых числах сентября Виктор Золотарёв познакомился с хозяином соседней пасеки Пироговым Семёном Александровичем. Акопян и Золотарёв поселились у Пирогова, а четверо остальных во главе со мной отправились в село Усть-Коксу, где меня ждали В.А. Овсиенко и А.Н. Чайка, чтобы поехать осмотреть пасеку Чайки, находившуюся в месте, называемом Меновная, в 60 с лишним километрах от села Усть-Кокса. Добравшись туда с Чайкой и Овсиенко, мы остались там и провели на Меновной более двух недель. Там нас проверили: один раз приехал парень в тельняшке якобы в поисках лошадей, другой раз приехал на лошади милиционер с автоматом, якобы разыскивая украденные у пастухов аккумуляторы, походил, посмотрел и уехал. Проверки были исполнены по просьбе ФСБ. Причина, почему нас не обвиняют в организации партизанской базы на Меновной (а пасека г-на Чайки куда более глухое место, и она ближе к границе с Казахстаном), – что на Меновной не побывал г-н Акопян. Вот в чём дело. Потому ФСБ не обвиняет нас в создании базы Национал-большевистской армии на пасеке в Меновной.
Нужно сказать, что климатические условия горных районов Республики Алтай очень суровые. Средняя температура для зимы – 48 градусов, снега достигают 6-8 метров, передвигаться свободно можно лишь с конца мая (в отдельных районах – даже с июня) до середины октября. Потому воспалённая идея партизанской базы в горах Республики Алтай могла родиться только в воспалённых мозгах изголодавшихся без работы московских генералов ФСБ. В теории «Вторая Россия», авторство которой я отрицаю (хотя это безобидный анализ, а не руководство к действию), нет упоминания о Горном Алтае. Ни в трёх подлинных бюллетенях «НБП-ИНФО» (№№ 1, 2, 3), ни в фальшивых (№ 4 и № 5) нет упоминания о Горном Алтае. Говорится лишь о пограничных с Казахстаном районах. А граница России с Казахстаном протянулась на почти семь тысяч километров, она не охраняется: переходи, переезжай, где хочешь.
К концу сентября я начал понимать, что моя мечта купить дом в горах Алтая, настолько отдалённый, чтобы избавиться от визитов местных алкоголиков и присмотра ФСБ, натолкнулась на проблему климата. Я решил посмотреть, какова зима на Алтае, постараться прожить здесь зиму. Для этой цели мы заключили договор об охране имущества Пирогова и решили пожить на Алтае, меняясь по сменам. Посмотреть, можно ли жить здесь зимой. Пирогов обещал пригнать нам из Усть-Коксы грузовик и оставить гусеничный трактор. Впоследствии он своего обещания не выполнил, грузовик не пригнал (хотя мы купили для него аккумулятор), а трактор зимою угнал в Банное.
15. 23 сентября я выехал в город Барнаул. Со мной уехали туда: В. Золотарёв (он соскучился по своей девушке), водитель О. Шаргунов, А. Акопян, который в своей ипостаси пробивного и нахального должен был помочь получить новые документы на УАЗик взамен сгоревших у костра на Меновной (Шаргунов недоглядел: документы были у него в куртке, куртка лежала у костра.) Ещё с нами поехала Г.И. Беликова, повезла дочери в Барнаул мешки с картошкой. На пасеке Пирогова остались Аксёнов и М. Шилин охранять строения в соответствии с договором, заключённым с Пироговым. 23 сентября вечером я в последний раз видел Виктора Золотарёва живым: мы высадили его у дома, где он проживал, в центре города, недалеко от гостиницы «Алтай». Уже 24 сентября я уехал из Барнаула в Красноярск. 26 сентября я познакомился там с предпринимателем Анатолием Быковым и получил согласие на написание книги о нём. Меня интересовала его жизнь, а кроме того, я пишу книги, разумеется, для денег, я надеялся хорошо заработать на этой книге, получив аванс у издателя, надеялся на хорошую продажу, а также, если книга Быкову понравится, надеялся попросить у него финансовой поддержки для конференции «Горячие точки: опыт предотвращения военных конфликтов» (проект конференции имеется в материалах Уголовного дела № 171). Через несколько дней я вернулся в Барнаул из Красноярска. Первоначально в мои планы входило возвращение на пасеку Пирогова. Но оформление новых документов на машину затягивалось, потому пришлось сменить планы: я оставил Шаргунова и Акопяна в Барнауле, оставил им деньги на покупку аккумулятора для грузовика Пирогова, так и не доставленного на пасеку (аккумулятор был куплен и привезён на пасеку), оставил деньги на жизнь в Барнауле и на жизнь на пасеке на четверых до тех пор, пока я не приеду сменить ребят со свежими людьми. Кроме этого я передал Акопяну письмо для Аксёнова и Шилина. Акопян показывал письмо в Барнаульском управлении ФСБ. Вероятнее всего, капитану Жданову – оперуполномоченному Краевого управления ФСБ.
Сам я выехал в Москву. В Москве я убедил издателей «Лимбус–Пресс» заключить со мной договор на книгу «Охота на Быкова», получил аванс в размере пяти тысяч долларов и собрался ехать в Красноярск, дабы собрать там материалы и начать писать книгу. В конце концов я выехал туда в конце октября вместе с моей подругой Анастасией Лысогор.
Последнее, что я узнал перед отъездом, что в октябре в штаб партии зачастили провокаторы. Одного из них, некоего Валентина, привёл бывший член НБП Михаил Сарбучев. Валентин отрекомендовался бизнесменом из Эстонии и просил редколлегию газеты «Лимонка» напечатать за деньги его статьи. Статьи, как объяснил он ребятам, посвящены проблемам угнетения русскоязычного населения в Эстонии эстонскими властями. Я лично этого человека не видел. Наивные же партийцы успели проговориться ему, что готовится мирная акция протеста в Риге и что участники акции попадут в Латвию, высадившись нелегально с поезда «Санкт-Петербург – Калининград». Именно информацией Валентина воспользовался подполковник Кузнецов, ссаживая национал-большевиков именно с этого поезда и передавая вторую группу национал-большевиков в руки латвийских спецслужб (об этом писали в своё время русские и латвийские газеты, и в передаче информации признались представители МИДа и ФСБ, в частности г-н Авдеев и г-н Шульц). Подполковник Кузнецов всё в ту же ночь с восьмого на девятое апреля 2001 года похвалялся заботой о заблудших душах национал-большевиков. Однако Валентин в свой последний визит на 2-ю Фрунзенскую предложил профинансировать «какой-нибудь взрыв в Прибалтике», чем наконец-то насторожил наивных ребят. Больше его никто никогда не встречал. Приходили и другие провокаторы. Некто, якобы только что освободившийся из заключения, в кашемировом пальто, невысокий и плотный, лет сорока, пытался обнаружить источники финансирования партии. Он возжелал познакомиться с человеком, который действительно несколько раз оплатил типографские расходы по изданию газеты «Лимонка». Я описал эти провокации и в «Лимонке» (№ 161, № 162), и в книге «Охота на Быкова», которую сдал в издательство за два месяца до моего ареста (стр. 331-332). Кашемировый уже добывал тогда материалы для Уголовного дела № 171, но мы ещё этого не понимали.

16. Вскоре оказалось, что в городе Красноярске ФСБ немедленно создала вокруг меня такую же нездоровую атмосферу, как и в Москве. По необходимости, для своей документальной книги о Быкове, я стал усиленно интервьюировать местных, как друзей, так и недругов Быкова, среди них были и сотрудники правоохранительных органов. Первый автомобиль слежения я заметил, когда посещал коттедж (или «дворец») Быкова близ города Назарово, недалеко от речки Чулымка. Это было в начале ноября. Возвратившись в Красноярск всего лишь через несколько дней я обнаружил, что в городе распространяются слухи, имеющие целью опорочить меня. От людей, с которыми я имел дело по поводу Быкова, начали поступать сведения о том, что ФСБ распространяет слухи, что я приехал в Красноярск с тайными целями. Так, бывший следователь по нескольким делам Быкова майор Алексей Щипанов сказал мне: «Да, меня информировали, что Вы приехали в Красноярск с целью провокации, что готовится провокация». – «ФСБ, конечно?» Щипанов улыбается… – Это я процитировал стр. 238 моей книги «Охота на Быкова». Тогда же Георгий Рогаченко, помощник Быкова, вдруг перестал оказывать мне содействие в организации встреч и интервью с друзьями и родственниками Быкова, не отвечал мне на мои телефонные звонки. Когда я, наконец, приехал к нему и потребовал объяснить, что происходит, цитирую страницы 305-306 книги «Охота на Быкова»: «»Ну и что, что Вам известно?» – спрашиваю я Рогаченко. «Что вы приехали в Красноярск с целью достать денег для покупки оружия», – отвечает мне Рогаченко». Последние 50-60 страниц книги «Охота на Быкова» повествуют уже наряду с историей Быкова ещё одну историю – слежки и провокации против меня со стороны ФСБ в городе Красноярске в ноябре и декабре 2000 года.
Я сдал рукопись издательству 18 января 2001 года. Лалетин был арестован с оружием 11 марта 2001 года. Стоит задаться вопросом: «Каким образом ФСБ было известно уже в ноябре-декабре 2000 года, что члены НБП купят оружие в марте 2001 года?» Только один ответ может быть приемлем на этот вопрос: ФСБ страстно хотела, чтобы это случилось, и сделала всё, чтобы оружие было куплено. Старший следователь О.А. Шишкин и вся следовательская бригада прочли книгу «Охота на Быкова». Понимая, что в будущем у суда могут возникнуть вопросы по поводу эпизодов в моей книге, относящихся к слежке ФСБ за мной в Красноярске в ноябре-декабре 2000 года и, в частности, к этой фразе «приехал достать денег на покупку оружия», Шишкин отправил запрос в УФСБ по Красноярскому краю. С просьбой (не очень настойчивой, это не специальное поручение) – допросить Рогаченко по поводу того, что ему известно. Шишкину отвечает из Красноярска майор ФСБ Моружко А.Я. тоже ненастойчиво: «Возможно, представляет интерес для следствия Рогаченко Георгий Георгиевич… Он неоднократно встречался с Э. Лимоновым под предлогом оказания помощи в сборе материала для книги в отношении А. Быкова, организовывал необходимые встречи, обеспечивал лидера НБП автотранспортом и жильём. В конце декабря 2000 года отношения между Лимоновым и Рогаченко Г.Г. осложнились. Последний высказал мнение (предположение), что лидер НБП планирует приобрести оружие на денежные средства, полученные в качестве гонорара за книгу и тем самым опорочить Быкова перед правоохранительными органами. В феврале 2001 года Рогаченко выехал в Москву». Это я процитировал листы 204-205 3-го тома У/д № 171, а ещё на листе 202 того же тома полковник Страшников оповещает, что «свидетелей Рогаченко и Больших допросить не представилось возможным в связи с отсутствием их в Красноярске».
Допросить Рогаченко не составляло никакого труда: в феврале и марте 2001 года он неоднократно приходил ко мне на квартиру в Калошин переулок в Москве, и без сомнения мои многочасовые беседы с ним были записаны оперуполномоченным ФСБ Волковым, осуществлявшим ОРМ, а попросту говоря, записывавшим все шумы в моей квартире. Но Рогаченко сказал бы господам из ФСБ, что он услышал о том, что Лимонов собирается купить оружие в Красноярске из источников ФСБ, назвал бы, возможно, от кого конкретно услышал, а следствию как раз это и хочется скрыть, не допустить, чтобы признание, что ФСБ знала в ноябре-декабре 2000 года, что лимоновцы купят оружие в марте, не допустить, чтобы это свидетельство содержалось в У/д № 171. Прошу суд обратить особое внимание на те страницы моей книги «Охота на Быкова», где имеются сведения о якобы готовящейся покупке оружия, распространявшиеся ФСБ в ноябре-декабре 2000 года в Красноярске. Это страницы 103-109, стр. 238-239, стр. 269, стр. 305-307, стр. 328-335.

17. Шаргунов и Акопян смогли оформить новые документы на автомашину только к середине октября. Чем они занимались с 23 сентября по 15 или 16 октября (когда выехали на пасеку Пирогова), я могу только догадываться. Без сомнения, Артём Акопян, запутанный с руками и ногами в паутину ФСБ, показал моё письмо Аксёнову оперативным сотрудникам Барнаульского УФСБ. Письмо содержится в материалах Уголовного дела № 171. Акопян звонил мне в Москву в начале октября, интересовался планами и попросил денег. Я посылал ему по его просьбе денег на адрес: Главпочтамп, Барнаул, до востребования. Часть денег, оставленных мною, он растратил. Потому вынужден был ночевать у членов НБП города Барнаула. Мне известно, что он ночевал у Виктора Золотарёва, а также несколько раз у Олега Михеева – оба эти товарища погибли. Об обстоятельствах их смерти – далее.
Я интервьюировал свидетелей жизни Быкова и писал книгу в Красноярске, но на пасеке Пирогова сидели ребята: Шилин, Аксёнов, а после 16 октября к ним присоединились Шаргунов и Акопян. К середине ноября туда должна была подъехать смена: Д. Бахур и С. Гребнев. Припасов у них было в обрез. Не говоря уже о том, что не было денег на бензин и тем более средств на то, чтобы разъехаться по домам 1-ой смене: Шилину, Шаргунову, Акопяну и Аксёнову. Хотел я этого или нет, но мне необходимо было ехать на Алтай, на пасеку Пирогова, привезти денег, да и поддержать ребят морально. И забрать первую смену. Я позвонил из Красноярска в Барнаул хозяину пасеки Пирогову, сказал, что приеду в Барнаул числа 15 ноября. С Пироговым у меня была договорённость, что когда я соберусь ехать на пасеку, я предупрежу его, и мы отправимся вместе. Затем я позвонил руководителю нашей организации Евгению Берсенёву, уведомив его о том же и спросив, возможно ли будет остановиться, если понадобится, на ночлег в его квартире на улице Попова. Он сказал, что без проблем, конечно. Я был абсолютно уверен, что мой телефон в Красноярске прослушивается (как обнаружилось в декабре, прослушивались даже помещения кабинетов моих друзей Фёдора Сидоренко и Олега Тихомирова в офисе «Авторадио» на улице Кирова, 19). Но, в конце концов, что я мог поделать? Да и что мне было скрывать, ко мне приходили на квартиру офицеры милиции, я их опрашивал для книги о Быкове. Так что дата моего визита в Барнаул была известна ФСБ: в Барнауле меня ожидали, начиная с 15 ноября, сотрудники местного УФСБ.
Однако к 15 ноября выехать из Красноярска мне не удалось. Поскольку у меня были договорённости об интервью со множеством людей и я зависел от их расписания. 14 ноября мне позвонили в Красноярск из Москвы и сообщили, что четверо национал-большевиков арестованы на территории Латвии: они выпрыгнули с поезда, но их, оказывается, уже ждали на месте. 17 ноября меня оповестили о том, что трое национал-большевиков всё же просочились на территорию Латвии и осуществили акцию мирной оккупации башни Собора Святого Петра в Риге в знак протеста против судов над красными партизанами и чекистами. Выехал я в направлении Барнаула с опозданием на неделю. У меня был билет до Новосибирска. Провожали меня на вокзале Анастасия Лысогор и как минимум один топтун. В Новосибирске ко мне присоединился Николай Балуев. Он должен был заменить Шаргунова за рулём УАЗика. Впоследствии оказалось, что, несмотря на наличие водительских прав, водить УАЗик Балуев не умеет. Из Новосибирска, как всегда, я выехал на попутной автомашине в сопровождении Балуева.
Не дозвонившись Берсенёву днём, я решил, что следует позаботиться о ночлеге, ибо Пирогов, судя по голосу по телефону, был пьян и готов к путешествию явно не был. В гостинице «Алтай» мест не оказалось, потому я заехал к недалеко живущему Золотарёву. Дверь открыла скорбная девушка и сообщила, что Виктора только что похоронили. Что его убили, выбросив из окна, неизвестные люди с неделю назад.
К вечеру я всё же дозвонился до Берсенёва и поехал к нему в автомобиле с Балуевым. «Это за мной слежка или за Вами?» – спросил водитель машины, на которой мы приехали во двор дома Берсенёва на улице Попова, глядя в зеркало. – «Две машины ехали за нами через весь город» – «За мной», – ответил я, вздохнув.

18. Берсенёв рассказал мне те обстоятельства гибели Золотарёва, которые он знал. Оказывается, Золотарёв провёл в квартире Берсенёва весь день 17 ноября (явившись к нему вечером 16-го, заночевал у него). В ту последнюю для него ночь около 23.30 Золотарёв вышел из квартиры Берсенёва в магазин, чтобы купить сигарет и «чего-нибудь к чаю». До этого они долго сидели на кухне втроём: Золотарёв, Берсенёв и сестра Берсенёва – разговаривали. Золотарёв не пил, Берсенёв выпил несколько рюмок. (Сестра Берсенёва делит с ним двухкомнатную квартиру. Этажом выше живут родители Берсенёва.)
Что произошло с Золотарёвым? Позднее стало известно, что около четырёх утра его труп обнаружила в районе улицы Попова женщина, гулявшая с собакой. Труп лежал у пятиэтажки, дом этот можно увидеть из окна Берсенёва. Тогда же ночью Берсенёв, не дождавшись Виктора Золотарёва, оделся и пошёл его искать. В магазине, работающем всю ночь (а таковой единственный в районе), куда и направился Виктор, Берсенёв описал внешность Виктора продавцам и поинтересовался, приходил ли такой? Ему сообщили, что да, такой, с бородкой, был. К нему подошли двое или трое мужчин и, переговорив, ушли вместе с ним. В последующие дни одноклассник Берсенёва, член НБП Олег Михеев занялся поисками пропавшего Золотарёва и обнаружил его в первом же морге. Несмотря на то, что в отделении милиции Ленинского района была якобы известна даже квартира, откуда выпал Золотарёв, уголовное дело возбуждено не было. (Берсенёв сообщил, что в отделении милиции им сказали, что квартира расположена на втором этаже, но когда Берсенёв и Михеев сходили туда, оказалось, что квартира под указанным номером находится на четвёртом этаже.) С самых первых дней своего ареста я размышлял о насильственной смерти Виктора Золотарёва. Виктор был одним из пригоршни людей, побывавших со мной на Алтае. То, что он погиб и погиб так дико, тревожило меня, тем более что 31 марта 2001 года скоропостижно, в результате странных побоев, скончался ещё один человек из этой пригоршни – Александр Бурыгин. Слишком уж высокий процент гибели получился. Двое из одиннадцати. Ещё более мои подозрения усилились, когда я узнал, что в своих показаниях свидетель обвинения Акопян утверждает, что я направлял его на разведку на территорию Республики Казахстан и что ряд походов туда он якобы совершил вместе с Золотарёвым. Ещё я вспомнил, что уже в Москве, в январе или феврале 2001 года, Акопян упомянул, что на теле Золотарёва были обнаружены следы пыток. Причём он сказал это с абсолютной уверенностью.
За время следствия я направил несколько ходатайств в Генеральную прокуратуру РФ на имя Устинова В.В. с просьбой расследовать обстоятельства гибели Золотарёва в рамках Уголовного дела № 171. Рассматривать обстоятельства гибели Золотарёва в рамках У/д № 171 Генпрокуратура отказалась. Так же, как и следователь Шишкин О.А. Однако я был настойчив и добился того, что в конце концов Генпрокуратура передала моё ходатайство в прокуратуру Алтайского края. А последняя возбудила 13 ноября 2001 года (то есть спустя год) уголовное дело по составу преступления, предусмотренному частью 1 статьи 105-й (умышленное убийство) по факту смерти Золотарёва В.М. О чём меня и уведомил прокурор Алтайского края Параскун в своём письме от 13.11.2001 г.
Вот о чём он меня не уведомил, об этом я узнал сам. Что 27 октября 2001 года (Параскун написал мне, что получил моё ходатайство из Генпрокуратуры 15.10, то есть 15 октября) был найден мёртвым у железнодорожных путей в городе Барнауле национал-большевик Олег Михеев, тот самый, который самостоятельно взялся расследовать обстоятельства гибели Золотарёва. Что-то до этого почти целый год он не погибал, а теперь вот, когда в прокуратуру Алтайского края пришло ходатайство и стали подымать дело Золотарёва, он вдруг срочно погиб. И это ещё не всё. В цепи странных происшествий, связанных с национал-большевиками в Барнауле. В ночь с первого на второе ноября в городе Барнауле произошла вот такая история с ещё одним национал-большевиком, Дмитрием Колесниковым…

Добавить комментарий